И.А. Бунин
Биография И.А. Бунина
Мой реферат
Избранные произведения
Кастрюк. (1892г.)
Антоновские яблоки.(1900г.)
Цифры. (1900г.)
Дельта. (1907г.)
Деревня. (1909г.)
Суходол. (1911г.)
Геннисарет. (1911г.)
Сказка. (1913)
Оброк. (1913г.)
Сны Чанга. (1916г.)
Петлистые уши. (1916г.)
Легкое дыхание. (1916г.)
Подснежник. (1927г.)
Лапти. (1924г.)
"Роза Иерихона" и другие миниатюры. (1930)
Из сборника "Темные аллеи"
Чистый понедельник. (1944г.)
Холодная осень. (1944г.)
"Дубки". (1943г.)
Солнечный удар. (1925г.)
Антигона (1940г.)
Волки. (1940г.)
Кавказ. (1938г.)
Ворон (1944г.)
Баллада. (1938г.)
Месть. (1944г.)
Второй кофейник. (1944г.)
Сборники стихотворений
Стихотворения 1912-1916г.г.
Произведения, не включавшиеся в собрания сочинений
Суета сует. (1927г.)
Паломница. (1930г.)
Поросята. (1930г.)
Сказки. (1930г.)
Публицистика, мемуары
Тень птицы. Книга очерков. (1911г.)
Окаянные дни. (1925г.)
Переписка
Переписка А.П.Чехова и И.А.Бунина
Письма внучке С. Рахманинова
 

 

 
 
 

И. А. Бунин. Сказки

 

Летней ночью, в саду, в темном шалаше, сквозь дыря­вую крышу которого видны звезды.
   Яков лежит в глубине шалаша, мы сидим и курим на ска­мейке у входа.
   - Ну, расскажи еще что-нибудь, Яков Демидыч. Ты не спишь еще?
   - Спать не сплю, а маленько подремываю. Уж дюже ночь хороша, тепло. Да и поздно небось. Какой теперь час­то? Боле двенадцати, пожалуй, наберется.
   - Что ты, девять только что било.
   - Где било?
   - Караульщик на церкви бил.
   - А по чем этот караульщик может время знать?
   - Как по чем? По часам, конечно.
   - Ну, энто не часы. В них мух сухих много. Я эти часы видел, был у него в караулке. Он их потянет за цепочку - они прямо роем оттуда сыплются. А что ж вам еще расска­зать? Сказку какую-нибудь? Али событие?
   - Что хочешь. Мы и сказки твои любим.
   - Это правда, я их хорошо выдумываю.
   - Да разве ты их сам выдумываешь?
   - А кто же? Я хоть и чужое говорю, а выходит, все равно, что выдумываю.
   - Это как же так?
   - А так. Раз я эту сказку сказываю, значит, я свое говорю.
   - Это очень интересно, то, что ты сейчас сказал.
   - Конечно, интересно. Мои сказки интересные. Толь­ко и события бывают хорошие. С одним попом, к примеру сказать, такое событие вышло. Было так-то, не хуже наше­го, село с плохим приходом, и никогда, значит, священники эти там не жили, потому как не могли себя обрабатывать, а жил один поп в большом селе в трех верстах от этого, один, стало быть, на два села: раннюю обедню, положим тут служит, а позднюю едет туда служить. Один и потреб­ности все справлял - и похороны, и причастие. А поп этот грешный был, пьяный, сквернослов, ни одной бабы видеть не мог - так и лезет на исповеди. И опять же жадный: да­дут ему, скажем, пяток яиц, так нет - подавай десяток. И вот, случись так, сидит он раз в доме у себя, а уж ночь! поздно, дело осеннее и дождь ужасный. Месяц хоть примеркал, а все-таки видно в окна. Вот он и видит - подъез­жает черный скрытный фаэтон к дому, вроде карета бар­ская. Слезает, обыкновенным манером, кучер с этой ка­реты, стучит в двери, входит. Понятно, мокрый весь, глаза блестят, в башлыке. Говорит: "Скорее, батюшка, - едем, княгиня помирает". Стал ему священник грубо отвечать: "Куда тебя, мол, такой-сякой, в такую погоду принесло? Не хочу ехать!" Ну, однако, уговорила его попадья, согласил­ся. Сели, поехали. Лошади несут, аж грязь отскакивает. Си­дит священник в карете, и стала его совесть мучить, хочет­ся ему оправдаться перед кучером, за что, мол, я ругал его так, - бывает, опять выпивши был, ну а пьяный, известно, всегда каяться любит. Отворил он дверцу, задрал ему ветер волосы назад, сечет дождем в лицо, а он кричит: "Прости меня, кучер, я, мол, человек грешный, горячий!" Молчит кучер. Он опять кричит - опять кучер безо всякого внима­ния, не оборачивается даже. Взяла попа жуть, глянул он так-то в поле и видит, идет к нему навстречу полная солид­ная дама, самая эта, значит, мертвая княгиня, Ахнул он, схватился за святые дары. "Господи!" - говорит. И только сказал - нет тебе ничего, ни кучера, ни кареты, а сидит он в поле на камне верхом, на коленях скуфью свою держит... Темь, ночь, дождь так и парит...
   - Ну, и что же потом с этим священником было?
   - А то и было, что пришли наране мужики и сняли его, чуть живого, с этого камня...
   Молчание, Тихо, темно, звезды. Как земляника, красне­ют огоньки наших папирос.
   - Так. Это, значит, событие. Ну, а сказку не расска­жешь?
   - А сказку вам можно рассказать такую, про мужичкя Чувиля и про Бабу-Ягу. Жил, значит, мужичок Чувиль, и был у него садишка за избой, а в садишке яблоня, а на яб­лоне этой возьми да и вырасти золотое яблочко. Ну, конеч­но, сошел Чувиль с ума от такой радости, стережет его пу­ще зеницы ока, все не рвет, надеется, что оно еще маленько подрастет, день и ночь в саду сидит. Только раз сидит он так-то, а она, Баба-Яга, и вот она: перекинула ногу через плетень и прямо к нему. Нос крючком, голова сучком, нога жиленая, сама стриженая. И так-то весело: "Здорово, му­жичок, сорви-ка мне это яблочко, угости меня!" Оробел Чувиль до смерти, не посмел отказать, тряхнул яблоню... "Да нет, говорит, ты, мужичок, мне из ручки в ручку дай!" И, значит, цап его за руку да в лес, в избушку свою. А в этой избушке лесной сидят, значит, девки ее простово­лосые, Аленка Коза да Акулька Егоза. Вот вошла Яга к ним, да и говорит этак мельком старшой: "Сжарь-ка мне, Але­нушка, Чувиля к ужину, а я пока еще по одному дельцу сбегаю..." Аленка сейчас печь разожгла, посадила Чувиля на лопату хлебную - и раз его в огонь! Да ишь, не тут-то было: уперся Чувиль, раскорячился, - никак не всунет его девка в эту печь, разозлилась, кричит: "Что ж не лезешь, дурак, что ты меня мучаешь?" А Чувиль и взаправду ду­раком прикинулся: "Напрасно серчаешь, говорит, я бы, го­ворит, с радостью влез, да у меня уменья нет. Ты поучи меня, как мне сесть пострушней, присядь на минутку са­ма". - "У, серый пень, да ты сядь вот так, по-моему!" Вско­чила на лопату бочком, подхватила подол, а Чувиль, не будь глуп, - шмыг ее в печь!
   - Сжарил, значит, вместо себя?
   - За милую душу. Ну, только речь о том, что добралась все-таки эта Яга до крестьянина. Прибежала домой, ма­ленько ахнула, - жалко, понятно, дочь, - и поскорей сама за дело взялась! Опять сажает Чувиля, тащит его к огню да еще посмеивается: "Уж и легок ты, Чувиль, одне косточ­ки!" - "А ты кинь, - отвечает Чувиль, - ты не жарь меня, авось навек не налопаешься, сама ж говоришь, что я боль­но худ". - "Да мне и лопать-то не хочется". - "Вот те на! Так чего ж тебе хочется?" - "А поиграть, позабавиться, посмотреть, как ты будешь в огне корежиться: я ведь, Чу­виль, веселая!" Ловко ай нет?
   - Куда ловчей!
   - Ну, а к чему ж эта сказка придумана?
   - А по-твоему, к чему?
   Вот то-то и есть. Я вам загадал, а вы подумайте... Потом Яков просит у нас "сигарочку", закуривает и ло­жится спать, с удовольствием затягивается - "ух, слад­ка!" - и начинает "свое самое любимое" уж совсем стран­ным языком:
   За горами, за лесами, за широкими, значит, морями, и не на небе, на земле, жил старик в одной селе, и у кре­стьянина было три сына. Больший был умная голова, середний с бусорью, а младший с придурью, - по совести ска­зать, совсем дурак...
   Вот эти братья сеяли, значит, пшеницу и возили в цар­скую столицу, там они ее, конечно, продавали, а денежки счетом принимали и поскорее ворочались ко двору, а то не ровен час, и ошибешься, - зашел, скажем, выпить на суставчик, а заместо того и осьмухи показалось мало...
   Ну, вот так, честно, благородно, и делали они дело, только вдруг, в долгом ли, в скором ли времени, приключилося им горе: кто-й-то ночью стал ходить и пшеничкю их­нюю шевелить, - обивать, значит. Они сейчас друг другу смекнули, чтоб стоять в поле на карауле, и как, значит, ста­ло смеркаться, вышло старшему брату собираться. Он бе­рет вилы, топор и отправляется вроде как на дозор, а сам у вдовы у суседки усю ночь в клети пробыл, а па поле ка­раулить и вовсе не ходил. Утром рассветает, он и прихо­дит домой на крыльцо и стучит в кольцо, - мол, отворяйте, скорее, застыл весь. А куда там застыл - лучше всякой ба­ни напарился!
   Братья ему двери сейчас отворили и давай его вспрашивать, не видал ли, дескать, чего диковинного. Он им отве­чает, на мою счастью, говорит, я ничего не видал, - на мою счастью, дюже холод был. Потом стало во второй раз смеркаться, надо середнему брату собираться. Он сейчас взял вилы, топор и отправляется будто на дозор, а сам по­шел на сенник и так-то сладко проспал, аж слюни потекли. Наране приходит, всходит на крыльцо, и стучит опять в кольцо, - мол, отворяйте скорее, я, говорит, вымок весь. Братья двери отворяли и опять давай его пытать, не видал ли чего диковинного, а он опять им отвечает, что на мою, мол, счастью дож дюже силен был, такой, говорит, тре­скун, я весь мокрый пришел. А какой там мокрый, он просто взял да водой весь облился, чтоб, значит, ему боль­ше поверили... Чуете, намек-то какой?
   - На кого намек, Яков Демидыч?
   - Да хоть на меня на такого-то. Вы небось думаете - он сад караулит, а я лежу себе да тем сном занимаюсь. - Ну, да ладно. Слушайте, что дальше-то будет: - Так, зна­чит, кинулся к нему отец, ты, говорит, у меня первый моло­дец, теперь, говорит, двое, слава богу, откараулили. Потом в третий раз стало смеркаться, надо меньшому, дураку собираться, а он и ухом не ведет, на печке каряки дерет. Тут братья стали его умолять, стали его восхвалять, - обяза­тельно, говорят, тебе, Ваня, надо иттить, ты, говорят, у нас всему дому голова. А он опять свое, - лежит, не слухается их. Потом стал умолять его отец, ступай, мол, Ванюша, на караул, я поеду на базар, куплю тебе, говорит, бобов, а еще шапочкю с красным околом и с гремучим позвон­ком, - ну и уговорил его...
   Этот Ваня с печи, значит, слезая, малахай на себя наде­вая, кушачкем подпоясывается, кладе за пазуху краюшечкю и отправляется на этот самый караул, на стражу. Вот он округ поля обходит и к кусту подходит, к какому-нибудь, значит, дереву ракитовому; сел под тем кустом, звездочки на небе считает, а краюшечкю уплетает. Вдруг ему что-й-то на ум блеснуло, он глянул из-под рукавицы и осмотрел белую кобылицу, а кобылица та была ровно как зимушка бела. Ну, он и обрадовался. Стой, думает себе, что за диво такая? Сейчас ее догнал, задом наперед оседлал, за хвост ухватился и по полю покатился. Она его и помчала, - мча­ла по горам, мчала по лесам, потом, стало быть, останови­лась и к нему с речью обратилась, я, говорит, приведу тебе двух коньков золотогривых, все в мелких хвост кольца за­витые...
   - Постой, Яков Демидыч, это что-то неладное. Как это "в мелких хвост кольца завитые"?
   - Атак, волночатый, значит, хвост, весь в кольца зави­вается. Да вы не сбивайте меня, а то мне скушно станет...
   Уходим мы поздно, когда уже краснеет за почерневшим и ставшим как будто меньше и ниже садом зарево восхо­дящего ущербленного месяца.

1930г.

Источник - Электронная библиотека Яблучанского.

 
 
Rambler's Top100  
Полезные ссылки
Сайт создан при содействии Web-студии
частной школы пансиона "Дубравушка"